ВОПРОС-ОТВЕТ

Все
  • Вопрос:

    «Здравствуйте! Обращается к вам жительница дома №11«А» в мкр. Северный по поводу благоустройства придомовой территории, которая находится в критическом состоянии. В 2015 году наш двор был включен в реестр для ремонта. Были выделены средства. Но в 2015 году ремонт прилегающей к дому территории не был сделан. Уже середина июля 2016 года, но к ремонту так и не приступали. Дорога мимо нашего дома сквозная, по ней проходит автотранспорт к домам улицы Новостройка и в Северный микрорайон, к торговым точкам проезжает и грузовой транспорт. На небольшом участке дороге два десятка ям. Нет даже ямочного ремонта дороги. Хотелось бы получить информацию, когда все-таки будет приведено дорожное полотно в надлежащее состояние и асфальтовое покрытие возле дома и также ли обстоят дела в других придомовых участках, включенных в реестр ремонта в 2015 году. Шевченко Т.Н.»

  • Ответ:

    Отвечает администрация г Канска: - Работы по ремонту дворового проезда дома, расположенного по адресу мкр. Северный, 11А, будет выполнен до 10 августа согласно заключенного муниципального контракта.

Александр Володин: «Я никогда не умирал по-настоящему»

Комментариев: 0
Просмотров: 14969

Юрий ХВАЩЕВСКИЙ.

17.05.2017 00:00

Александр Володин: «Я никогда не умирал по-настоящему»

Интервью, которое вы прочтете ниже, я встретил на странице друзей в соцсети еще зимой. Оно было опубликовано человеком, который это интервью брал – Аллой Боссарт. Мне оно показалось важным тогда и кажется таковым сейчас.

И опубликовать его я решил по простой причине – таких человечных и трезвых свидетельств о том времени практически не осталось. Сегодня почему-то стало модно бряцать оружием, развязывать войны в сопредельных странах и обещать покрыть весь мир ядерным пеплом. И потому еще важнее помнить и знать: на войне нет никаких подвигов и нет героев. Войной невозможно гордиться. В ней нет ничего священного. Война – это то, чего быть не должно. Война – это смерть, которой очень много вокруг. И немного радости оттого, что выжил сам. Вот и все.

— Александр Моисеевич, вы едва ли не единственный писатель-фронтовик, для кого тема войны не стала главной.

— У меня нет ностальгии по войне. И по молодости. Моя молодость протекала довольно угрюмо. Я ни разу не видел в глаза своей матери. Она умерла в Минске. Ни разу не видел отца. Он женился на женщине, которая поставила условие: без ребенка. Я жил у дальней довольно богатой родни на правах бедного родственника... Кончил полугодичные учительские курсы, 18 рублей хватило до Уваровки, недалеко от Москвы. Там меня взяли учителем — сразу после десятого класса. В первый же день напоили, и началась такая грязь... Все стучали друг на друга и требовали того же от меня. А, думаю, ну их, пойду в армию — пусть там решают, что делать со мной. Это было за два года до войны. Казарма меня добила... И вот сбежал я в самоволку, на свидание. В то время как раз маршал Тимошенко издал указ: если рядовой не подчиняется приказу офицера, тот может воздействовать «по морде». Если же боец вновь не подчиняется, офицер имеет право стрелять. Напоролся я, помню, на капитана Линькова. «Боец, стоять, кругом!» Но, наверное, устаешь от долгого унижения. «Что, стрелять в меня будешь? Ну и стреляй!» И я пошел. Конечно, он не выстрелил.

— А что за девушка, ради которой вы так рисковали?

— Смешная девочка... Пережидаю дни до призыва у родни. Вдруг звонит какая-то. И стала разыгрывать меня, так забавно! А потом предложила встретиться. Я говорю: не надо встречаться. За четыре дня до призыва! Вы, говорю, придете вся в белом, прекрасная, а я... А она в ответ: да не такая уж я белая и прекрасная, я как раз черненькая, маленькая. Мы и встретились. И вот призыв. Женщины провожают нас, бегут за грузовиками, плачут. А моя некрасивая не плачет. Кричит на бегу: «Видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена!»

— Чем кончилась история с Линьковым?

— Да ничем особенно. Считали потом малость чокнутым. Но относились хорошо... Дисциплина была железная. Немецкая. Мы ж дружили с Германией. Брали пример. Военной машины не было близко. Все заменяла страшная дисциплина. Страшная и глупая. Нас не учили стрелять, не учили ползти по болоту с полной выкладкой, а учили шагистике и послушанию. Все одинаково унижены и одинаково мечтают о свободе. Потом, во время войны, рядовые стреляли в спину ненавистным офицерам... А на срочной службе мы жили ожиданием, когда же кончатся эти два года. Но за вторым годом пошел третий, четвертый, пятый...

— С каким чувством вы шли на фронт, когда поняли, что свобода не светит, а светит совершенно другое?

— Вот именно, что свобода! Это было в Полоцке. Всех нас повели в Дом Красной армии смотреть кино. А я потихоньку сбежал посмотреть на людей, честно говоря, на женщин... И вдруг ребята валят — счастливые, обнимаются и кричат с восторгом: “Ура! Война!” Начало войны означало конец службы. Свободу от казармы. Идем на запад, увидим другие страны, две-три недели — и мы, конечно, побеждаем. Но прошло не две недели. И нашего командира, который был похож на Наполеона и которого мы обожали, расстреляли. Потому что он понимал: не мы самая сильная армия в мире и свободы никакой нет...

— А вы понимали тогда?

— Наше отделение, все девять, думали как один человек. Каждый относился к казарме как к ГУЛАГу, который окружает свободная страна... Потом мы вырвались на свободу войны. И боялись, сидя на линии обороны, что не успеем разгромить тех, которые хотят отнять у нас мирную жизнь в нашей прекрасной стране! Но в какой-то миг я увидел: это война с марсианами. Мы сидим на линии обороны, над нами летят какие-то огромные воздушные сооружения. Тихо-тихо. А там где-то, сзади, приглушенные взрывы. Они стреляли из автоматов. А мы из винтовочек. А потом открылось самое страшное. Мы не вперед шли, не на запад, а на восток! Мы были в окружении. И долго-долго мы прорывались. И сколько было дезертиров! И не одолеть этих марсиан. Проходишь деревнями — и только обгорелые печки. И ребята, теряя головы, бросались в магазины, хватали бутылки, пили, пили, хватали из касс деньги, деньги, деньги... Но когда доходили до большой, трудной реки — эти деньги выкидывали, они были тяжелые. А крестьянки давали нам молоко за так...

— Вы уже понимали, что все было обманом?

— Конечно. Мне говорил Василь Быков: «Думаешь, кто такой Матросов? Нашли пьяного солдата и бросили на амбразуру..» Много было вранья. А правда была такая: «Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины. Разрыв — и лейтенант хрипит, и, значит, смерть проходит мимо». В своих разляпанных сапогах ты сейчас побежишь в атаку по полю, где вперемешку лежат враги наши заклятые и мы, прекрасные. Мой лучший друг Суродин с горьковского завода остался там, на поле, откуда меня вынесли: я видел, как он лежит на животе и в спине у него воронка. Насквозь. А мы — вперед, вперед, и все вперемешку. И страшная, разрушительная радость, когда смерть берет не тебя, а другого... И уже глотки раскрываются, чтобы кричать, чтобы они там, далеко, испугались: сколько нас, какие мы страшные... Я люблю одну строчку Тарковского: “И влился голос твой в протяжный и печальный стон “ура”... Мы кричали “ура” тенорами... Оставались ли мы людьми? Вот вопрос.

— Что такое любовь на войне?

— Любовь на войне доставалась генералам. А солдаты смотрели издали. Переписывались все с кем угодно! Сочиняли себе любимых, невест... Я писал той девочке. Некрасивой. Больше-то некому было. Вот она сейчас прошла там, по коридору.

— Ваша жена теперешняя?! Вы всю жизнь женаты на одной женщине?

— Вот так, как ни странно. Хотя у меня была и другая семья, и младший сын, Алеша. Все это — военное похмелье, расплата за глупые и жестокие игры, которые, как казалось многим, война спишет. Не списала. Сидят старые осколки, шевелятся, бродят и болят... Вот как у меня в левом легком. Красивая женщина в резиновых перчатках мяла меня, мяла... Ах, как было больно! А она говорит: «У нас в госпитале нет анестезии. Мы не можем сделать тебе обезболивание. Кричи, легче будет». И резала по живому. Потом оказалось, что осколок-то она мне не извлекла. Он у меня до сих пор. Оброс кровью, землей, жилами... Мне недавно приснился сон. Мой друг Суродин, которого я оставил с воронкой в спине, спрашивает: «Помнишь, как мы суп ели?» — «Какой суп?» — «Ну, пили еще...» — «А! Пили — конечно, помню!» — «А тост свой помнишь?» И я вспомнил тост: если хоть один из нас останется, чтоб он прожил свою жизнь за двоих! И вот Суродин, которого больше нет, спрашивает: «Ну, а живешь-то ты как?» А я говорю: «Как живу? Принял в семь утра, потом допил. Вредно для нутра, зато допинг. Мне уже пора, а вам — рано. Что же до нутра — так там рана. Берегу ее, пою водкой. Вот житье мое. Живу вот как»...

Всю жизнь я прожил в стыде, в неловкости, в неуверенности: не получилось, скучно, бездарно, никому не интересно... Вот это мне оставила война. Как будто кого-то все время обманывал... И мне стыдно за мои награды.

— За литературные или за военные?

— Военная одна — «За отвагу». Сидит у меня в легком, никуда не денешься. Но литературные — их дают не за то, что хорошо написано! Люди награждают друг друга, потому что у каждого втайне есть это чувство нереализованности, каждый ощущает свою бездарность, и нет критериев... Хотя критерий на самом деле один. Мой двоюродный брат, режиссер военно-морского театра, однажды сказал: «Художник должен испытать страх смерти». И он его испытал. На подводной лодке. Где и остался навсегда...

— А вы разве не испытывали?

— Испытывал. Да. Но я никогда не умирал по-настоящему... И радость от того, что «смерть опять проходит мимо», всегда сменялась чувством стыда. Стыдно. Жалость и стыд. Вот что я вынес с войны.

— С чем люди приходили после победы? Какими они заставали себя, страну, близких?

— Сначала было счастье. Свобода и уверенность, что жизнь будет прекрасной. Мы вернулись в победившую страну — и это было торжество. А потом распинали Зощенко. Я был на этом собрании. Он начал было каяться... И вдруг закричал: «Не мучайте меня! Дайте мне спокойно умереть!» Все сидели, как на похоронах. А Меттер и я — захлопали. И Симонов сказал: «Два товарища в задних рядах присоединили свои аплодисменты к аплодисментам английских буржуазных сынков». Тогда я понял все. Я понял больше, чем понимал народ своим массовым сознанием — глупым и уродливым.

— Как вы думаете, почему именно ветераны, обманутые, обесчещенные, униженные, так горячо поддерживают коммунистов?

— А жизнь клали — за что? За что боролись? За дерьмо? Лучше сдохнуть, чем признаться себе в этом. Я думаю, что со временем массовое сознание будет меняться. Но мы этого не увидим. Потому и будут здоровые мозги у народа, что мы вымрем.





Новости

В регионе В России В мире
  • После взрыва

    14.08.2019

    Жители Ачинского района, пострадавшие от взрывов на военном складе в Каменке, начали получать материальную помощь.

  • Миграция

    Миграция

    14.08.2019

    Красноярские статистики рассказали о миграционной ситуации на территории региона за шесть месяцев - с января по июнь 2019 года.

  • Официально

    14.08.2019

    Администрация города обращается к жителям Канска с настоятельной просьбой объединить усилия в предупреждении лесных пожаров.

  • Рейтинг

    Рейтинг

    14.08.2019

    СФУ улучшил свои позиции в мировом рейтинге университетов по уровню присутствия в сети. Рейтинг составили в Webometrics Ranking of World’s Universities.

  • А у нас водопровод - вот!

    А у нас водопровод - вот!

    14.08.2019

    До 2024 года Красноярский край получит 2,6 млрд рублей на обеспечение жителей качественной питьевой водой.

Подписаться на новости

АРХИВ

На правах рекламы

Острые козырьки смотреть онлайн все сезоны и серии Новый пап смотреть онлайн все сезоны и серии